Архитектурные проекты / Воспоминания Карпа Вадима Анатольевича

     Некоторые воспоминания Карпа Вадима Анатольевича.

(предварительную и комментирующую часть см. в теме "Remember")

                                            Тетрадь 1

                 Как для меня началась война (1941 - 1945 гг.)

 Жили мы в жилом поселке на станции Орша в большом деревянном доме, состоявшем из двух одинаковых половин. На одной жили бабушка Лиза, тётя Лариса и квартирантка – молодая учительница русского языка. На второй половине – отец Карп Анатолий Алексеевич, мать – Карп София Сильвестровна и я.

(дальше, для экономии места, я спрятал текст под "кат")

1941г., май. Я закончил…
К мифу о первом залпе "Катюш…
Первая встреча с немцами Мы…
Больница переехала В новом…
Осень и зима 41-го Подошла…
Ночные бомбежки и их виды …
Обыск Кто-то донёс, что отец…
О партизанах. Зима 41-42  гг. …
 
 
 
 
 
 Пришла весна 1944г. …
Осень 44-го. Снова в школу …
Как меня принимали в Комсомол …
Ещё несколько эпизодов…
Пионерлагерь 45-года Летом…
Послевоенная жизнь …
Новый начальник больницы  Году в 1947 или 1948 прислали нового начальника больницы Куньева (как его звали – не помню). Он был врач гинеколог, приехал с женой. Детей у них не было. Поселились они в небольшой комнате, приспособленной под жильё в одном из лечебных корпусов больницы. Куньев оказался рыбаком – фанатом. Он тут же нашёл с отцом общий язык на почве рыбацких дел. К тому же он отлично владел спиннингом. Приехал Куньев из Москвы, как позже выяснилось, в своеобразную «ссылку». В Москве он вращался в привилегированных кругах врачей и рыбаков-любителей. И где-то в компании он нелицеприятно высказался в адрес власти и её вождей. В то время это грозило тюрьмой или ссылкой в края не столь удалённые. Высокопоставленные друзья, чтобы спасти от суда и кары, успели отправить его в Оршу «для укрепления квалифицированными медкадрами недавно освобождённые от немцев районы». Свой срок «ссылки» в Оршу Куньев на 100% использовал для рыбалки на реках оршанщины, найдя в лице отца не только консультанта, но и отличного компаньона и собеседника. По-моему, Куньев очень мало занимался врачеванием и административными делами, т. к. они были и так хорошо налажены Лихачёвым и другими врачами. Он тихо, спокойно и незаметно отбывал свою «ссылку».      

Куньев и его жена были очень доброжелательными и эрудированными людьми, регулярно следили за новинками литературы, выписывали толстые лит. журналы, постоянно слушали «забугорные голоса» по радио.

 Куньев знал наизусть все арии из опер, которые шли в Большом театре Москвы. Он постоянно напевал их довольно приятным голосом. Анекдоты к месту и просто так сыпались из него как из рога изобилия.

У Куньева был целый набор юмористических рисунков на рыбацкие темы.

Они были нарисованы тушью на очень хорошей бумаге художником—приятелем Куньева по рыбалке. Отец был в восторге от рисунков и попросил их, чтобы переснять фотоаппаратом. Некоторые из них сохранились в нашем фотоархиве. Много лет позже, я увидел эти рисунки уже в раскрашенном виде и оформленные как почтовые открытки. Их продавали в киосках. Я их купил и некоторые из них тоже сохранились.

В описываемое время была опубликована «Повесть о настоящем человеке» Бориса Полевого. В ней описывался подвиг лётчика Маресьева. Меня тогда поразило, сделанное вскользь, в разговоре, замечание Куньева, что в повести Б. Полевого ни разу не упоминается имя Сталина и поэтому писателю, якобы , отказали в присуждении литературной премии. В те годы считалось, что ничего положительного ни в стране, ни в мире не может происходить без мудрого руководства вождя. Культ Сталина был в разгаре. После этого отец разъяснил мне, почему Куньев оказался в Орше: где-то что-то он сказал лишнее.

У Куньева было огромное рыбацкое богатство: огромные коробки самых разнообразных крючков отечественных и заграничных (круглых , кованных, черных, коричневых, светлых, с цевьём разной длины, самых различных тройников и двойных крючков), наборы различных блёсен поражали воображение. Было у него много различных лесок, спиннинговых катушек и удилищ. Кое-что из его сокровищ перекочевало в наш скудный рыбацкий арсенал. Ни один выходной день, если позволяла погода, не обходился без поездки отца и Куньева на рыбалку. Отец обычно перелавливал его по количеству и качеству добытой рыбы, несмотря на свою более примитивную снасть. Иногда они брали меня с собой на рыбалку.

В один из пасмурных осенних дней поехали мы рыбачить на Днепр. Отец пошёл по берегу облавливать свои любимые места, а Куньев пошел в другую сторону. Я ловил рыбу где-то между ними. Прошло порядочно времени, вдруг я слышу какие-то зовуще-отчаянные крики. Пошёл на голос. Смотрю, стоит между кустами Куньев, скорчился, сжался, дрожит и жалким голосом кричит что-то, наверно, зовёт нас. Лицо его искажено, видно, что ему очень плохо. Я подбежал, испуганно спросил: «В чём дело? Что с вами?». Он увидел меня, совсем обессилил и только произнёс: «Малярия, холодно». Я бросился в кусты, наломал и насобирал сухих веток ольшаника (они очень хорошо горят в костре ), достал сухую бумагу и разжег костёр. Куньев уже не мог стоять, присел у костра. Его колотила лихорадка. Я слышал об этой болезни, но что делать в случае приступа, не знал. Куньеву нужно было принять хину. Не знаю, принимал ли он её. Я достал свой заветный котелок-банку для чая, набрал в Днепре воды, подвесил банку над костром, подбросил дров и побежал за отцом. Потом вскипятили чай и напоили им Куньева. Ему стало легче и мы пошли на жел. дор. станцию. Ближайшим поездом мы уехали домой. Куньев, чуть живой, доплёлся в нашем сопровождении до дома. Впоследствии, когда он оправился от этого приступа малярии, он очень хвалил меня, называл меня своим спасителем, чем страшно меня смущал и вгонял в краску. Я за собой не чувствовал ничего, чем можно было гордиться. Но ему, пережив приступ на пустынном берегу реки, не имея возможности двигаться, наверно, было виднее.

Прошёл срок «ссылки» и Куньев уехал в Москву, оставив у отца и у меня самые хорошие воспоминания. Отец ещё долго с ним переписывался. Последний раз я видел Куньева и его жену в 1951 году, когда поступил в Московский электротехнический институт связи. Отец прислал мне адрес Куньевых и советовал навестить их, передать привет. По адресу я разыскал их. Жили они в отдельной комнате в коммунальной квартире. Какая была обстановка в (мебель) в комнате—не помню. Кажется, на стене висел ковёр, было много книг. Встретили меня очень радушно. Расспрашивали про родителей, про Оршу. Я страшно смущался, робел. В то время такой визит для меня был большим испытанием. Хозяева накрыли на стол, пригласили откушать. На столе, конечно, была жареная рыба. Не зная, как к ней подступиться (не руками же её брать, как дома), я взял нож , вилку и попытался кромсать рыбу ножом. Хозяева молча переглянулись, чем меня окончательно смутили, и вежливо, тактично пояснили, что резать рыбу ножом на тарелке не следует, т. к. можно разрезать рыбью кость, с которой трудно будет справиться, когда она попадёт в рот. И вкусный обед, и приятная беседа, и воспоминания закончились. Я был очень доволен визитом. К сожалению, это была моя последняя встреча с Куньевыми.

 Моя учёба в шестом классе не ладилась. Успеваемость была посредственно - плохой. Ничего не запоминалось, не понималось. Сказывались огромные пробелы в учёбе в военные годы и в 4 и 5 классах. Иногда учителя (к счастью, редко) завышали мне оценки как сыну учительницы, своего коллеги. Бывало, что это вызывало открытое возмущение отдельных учеников класса. Я же довольно безразлично реагировал на это.

Однажды Яскевич, мой одноклассник, подложил мне очень вонючую свинью. Он написал антисемитскую записку с рисунком, из которой можно было понять, что автор её — я. Эту записку он подложил в тетрадь одной из наших учениц – еврейке. Она записку передала нашей классной руководительнице Рудовой, тоже еврейке. Рудова всю войну провела где-то в партизанской зоне, а потому считалась человеком с чистой совестью, патриоткой, не покорилась немцам, в отличие от нас, запятнавших себя оккупацией. Рудова вызвала меня в кабинет директора (правда, без директора), стала требовать признания в авторстве записки, грозила самыми суровыми последствиями, вплоть до исключения из школы. Всё это дознание делалось самым грубым и наглым образом. Я был ошарашен такими обвинениями. У меня и в мыслях не было намерения писать такую записку, да и ума хватило бы не делать такую глупость. Я категорически отрицал такие наглые подозрения. Возможно, я был настойчив в непризнании своего авторства, возможно она догадалась сравнить почерки автора записки и мой, но после неудавшейся ошеломляющей атаки, она меня отпустила, пригрозив страшными карами в случае повторения подобного. По улыбочкам и посмеиванию Яскевича, я понял, чьих рук это дело. До мамы этот инцидент не дошёл, к счастью.       

Совершенно бесцветно закончилась учёба в шестом классе. Впереди предстояла учёба в седьмом – выпускном классе.

Летом с мальчишками гоняли целыми днями мяч – играли в футбол. Надувных мячей у нас не было. Поэтому мяч делали из тряпок. Был он тяжелый и не подпрыгивал. Его гоняли по площадке босиком, потому что обуви для игры у большинства ребят не было. Если мяч намокал от росы или от мокрой травы после дождя, то удар по нему да ещё голой ногой приводил к страшной боли и игрок выбывал из игры на длительное время.

«Мяч» нужно было, изловчившись, бить боком стопы, тогда было ещё терпимо. Но, несмотря на опасность травм, мы гоняли «мяч» почти каждый день по многу часов.

У некоторых ребят были велосипеды (и у меня тоже) и мы носились на них по улицам , ездили купаться на речку.

Одно время мы с Лёнькой Судниченко увлеклись рыбалкой. На Щетинке (река Адров), речушке впадающей в Днепр, копали в иле веретёнок для наживки и ставили на ночь шнуры – закидушки. Почти всегда были с уловом. Пойманных налимчиков, головлей раскладывали на две примерно равные кучки. Один из нас отворачивался и отгадывал, на какую кучку показывал другой рыбак. Так мы делили наш улов. 

Послевоенные 1946-1947 года…Вернусь несколько назад, к послевоенным 1946-1947 годам. 

В эти годы началась массовая демобилизация солдат из армии. Через ст. Орша шло много эшелонов с бывшими военными. Многие везли трофеи: всякое барахло, велосипеды и др., которые привязывали на крышах вагонов. Один из таких велосипедов с женской рамой и требующий ремонта, достался мне. На тех станциях, где останавливались эшелоны, сразу же начинался обмен трофеев на водку, самогон. Солдаты напивались и начинались кровавые драки. Дело доходило до убийств. Комендатура не успевала усмирять драчунов. Групповые побоища происходили в обязательном порядке, если одновременно на станции оказывались моряки и пехотинцы. Здесь без поножовщины и убийств не обходилось. Чтобы как-то уменьшить масштабы драки, подавали сигнал к отправлению одного из эшелонов. Часть солдат бросалась к своим вагонам, но некоторые всё равно продолжали драку. Это было дико и не понятно. Победители теперь ожесточённо били и калечили друг друга. Такова, видно, инерция войны.

Набирал силу бандитизм. Идти вечером по посёлку в тёмное время было рискованно: могли ограбить и раздеть. Были случаи убийств. Когда возвращались с отцом с рыбалки поздно вечером, да ещё по дороге через лес, казалось, что из-за дерева, из-за куста выскочит бандит и порешит нас. Отец успокаивал: «Ну, кому мы нужны? С жалким уловом, в грязной одежде и без денег?». Но это мало успокаивало. В рабочие дни мы с отцом по вечерам часто ходили в кино. Ни разу мама с нами не ходила. У неё по вечерам всегда было много работы: проверка тетрадей, обед на завтра, стирка, глажение белья и т. д. и т. п. В клубе железнодорожников демонстрировали трофейные фильмы, фильмы советские довоенные и военной поры. Это были запоминающиеся походы: тоже вечером, в темноте, по глухой улочке, при страхе быть ограбленными. Чрезвычайно редко можно было встретить прохожего, который стремился побыстрее раствориться в темноте. Правда, участь нарваться на грабителей, нас миновала. Кино было одним из немногих развлечений. Народу в клубе было всегда много, билетов не достать. Нас выручал дядя Лёня Попов, двоюродный брат отца. Он работал в клубе художником и мог брать билеты без очереди (с тыла кассы).   

О дяде Лёне стоит рассказать подробнее. Ещё до войны он работал в клубе художником-оформителем. Я не знаю, учился ли он где-нибудь, но хвалился, что у него в худкружке до войны занимался Савицкий, ставший известным художником Белоруссии. Недавно (в 2006 году) Савицкому было присвоено звание Героя Беларуси.

Дядя Лёня рисовал кинорекламы на больших фанерных щитах. У него всегда был список показа кинофильмов на каждый день месяца. Имея такой список, я сразу становился на голову авторитетнее среди сверстников. Дядя Лёня был маленького роста, быстрым, подвижным человеком, всегда добродушно улыбался, имел массу знакомых и друзей. Добродушный и отзывчивый, но — себе на уме. Даже по-родственному, ни одного мазка кистью он не делал даром. Отец заказывал у него картины, он делал у нас в Орше ремонт в квартире, шкаф, который стоит сейчас в цоколе на даче — его раскраски. Памятники бабушке и маме на кладбище в Орше раскрашивал он, памятные доски делал тоже он. Дядя Лёня воевал. Был он связистом. Награждён орденом «Красной звезды», который всегда с гордостью носил на пиджаке. Рассказывал, что однажды при нашем наступлении группа солдат заняла немецкий блиндаж (укрытый окоп). Отсиживались, грелись. Его вызвали восстанавливать нарушенную связь. Шёл бой. Когда он вернулся, увидел, что блиндаж разрушен, живых товарищей нет: прямое попадание снаряда. 

Вернулся с войны. В Орше оставались жена с дочерью. Разыскал многоквартирный дом, где они жили. Около дома встретил дочку. Обрадовался, расцеловал, спросил, где мама. Дочка сказала, что к маме в гости пришёл дядя и её отправили погулять во дворе. Дядя Лёня разобрался с гостем-армяшкой (его выражение) и с женой. В конце концов, они помирились и родили двух сыновей. Своих детей дядя Лёня очень любил и заботился о них. У дяди Лёни была в клубе комната-мастерская, где он рисовал рекламные щиты, писал картины, Натягивал холсты на рамы, которые делал сам, растирал на мраморной плите сухие краски. В комнате всегда приятно пахло красками, скипидаром. Стояли уже оконченные картины. Всё это были копии с известных картин, которые дядя Лёня срисовывал с открыток. Он расчерчивал их квадратами и переносил рисунок на холст в увеличенном виде. Картины он продавал знакомым, а часть картин шла на украшение кабинетов начальников, оршанского вокзала, ресторана и пр. заведений. Поэтому на его коммерцию начальство смотрело сквозь пальцы. К нему в мастерскую часто забегали знакомые. У него всегда можно было узнать свежие новости. Мне очень нравилось посещать его мастерскую.

С некоторых пор дядя Лёня начал заниматься врачеванием. Знакомые привозили ему с юга сушеные листья эвкалипта. Он их варил в стеклянной огнеупорной кастрюле на электроплитке. Знакомые приходили к нему «за лекарством». Отец называл его «алхимиком» и укорял, что он без знания диагноза поит людей зельем. На что следовал ответ: «Больным помогает. Значит лечение правильное». Отвар эвкалипта при желудочных болях я опробовал на себе – действительно помогает!

Дядя Лёня мог без билета провести в кинозал на просмотр фильма. Я этим частенько пользовался. Мы с ним подходили к двери, где стояла билетёрша, и дядя Лёня говорил: «Это мой», и я проходил в кинозал. Это касалось только меня. Отец никогда этой привилегией не пользовался. 

Появился у дяди Лёни помощник – подмастерье. Я с ним тоже нашёл общий язык. Иногда он проводил меня в кинозал без билета или покупал билет без очереди на дефицитные кинофильмы. Дядя Лёня долго работал, вырастил детей. Но его постигла беда: он стал слепнуть. Некоторое время, теряя зрение, дядя Лёня работал проводником в почтовом вагоне поездов южного направления. Это была очень доходная должность. С юга можно было привозить дешёвые дефицитные фрукты, а на юг везти дефицитные товары из Орши. У дяди Лёни всегда был хороший приработок к основному маленькому окладу проводника. Это помогало ему содержать большую семью в относительном достатке. Наконец, дядя Лёня ушёл на пенсию, любимым делом уже заниматься не мог, «левые» деньги приносить домой перестал. И жена, и дети стали его ругать, оскорблять, издеваться над его беспомощностью. Он не выдержал издевательств и повесился. Я не знаю, где он похоронен. О нём у меня остались очень светлые воспоминания.   

Седьмой класс. 1947 год.

Подошло время учиться мне в седьмом классе. Шёл 1947 год. Нужно было думать о будущей специальности. Отец склонял меня связать своё будущее с железной дорогой, мол, и прадед Игнатий, и дед Алексей, и он, отец, работали на железной дороге. Но меня больше увлекала электротехника, радиотехника, радиолюбительство. В то время достать (или купить) какие-либо радиодетали в Орше было практически невозможно. Той мелочи, которую где-либо удавалось найти, выменять у мальчишек, было совершенно недостаточно, чтобы создать что-либо серьёзное. Немногие брошюрки, описывающие самоделки или старые журналы «Радио-фронт» (ещё довоенные), где можно было встретить описание радиоприёмников, были слабым подспорьем для реализации моих желаний. Но я всё же собрал детекторный приёмник: сам отлил кристалл, намотал катушку, подключил конденсатор переменной ёмкости, соорудил антенну, подключил наушник и после долгих поисков электрочувствительной точки на кристалле с помощью пружинки, услышал едва различимые звуки московской радиостанции. С этого времени я окончательно и бесповоротно «заболел» радио.

В то время не существовало в Орше никаких радиокружков, не было у меня знакомых радиолюбителей, которые могли бы научить уму-разуму. В школе не было даже физического кабинета с физприборами. Мы начали изучать азы физики, но всё пояснялось на доске или на пальцах. Я сделал для школы несколько физических приборов. Для демонстрации температурного расширения металла, взял металлический прут. Один конец его закрепил на деревянной доске-подставке, а другой (свободный)  положил на опору. При нагревании стержня свечой, свободный его конец начинал смещаться. Удлинение можно было измерить и даже приблизительно подсчитать коэффициент температурного расширения стержня.  

Для демонстрации эффекта токов Фуко, я взял 3-х мм проволоку, нарезал на куски по 20 см и отжёг её на огне. Из картона склеил большую круглую катушку и намотал на неё тонкий медный изолированный провод. В средину катушки вставил куски отожженной проволоки. На её выступающую часть надел свободно скользящее медное кольцо. При подключении обмотки катушки к электросети, медное кольцо подскакивало и слетало с проволок под действием магнитного поля. Эти приборы придумал сам. Наш преподаватель по физике был очень рад. Отличная оценка по физике мне была обеспечена. Сделал ещё несколько приборов. Из скудных, доступных мне деталей и средств, постоянно приходилось продумывать, изобретать  всякие варианты технических решений задуманных устройств. Это обстоятельство, с одной стороны, развивало фантазию, творческую мысль, а с другой  - ограничивало возможности их воплощения. Повторю: ни кружков технического творчества, ни людей, в доступном мне окружении, которые могли бы мне помочь в решении волнующих меня вопросов, к великому сожалению, не было. Приятели, которые тоже интересовались техникой, пытались мастерить радиоприёмники, электропроигрыватели ( очень модные тогда ), находились в состоянии такого же технического голода, как и я. Варились мы в собственном соку, а идеи и желания создать что-то интересное, били через край.

Седьмой (выпускной) класс заставил меня пересмотреть своё отношение к учёбе. Всё лето 1947 года почти каждый день по часу писал диктанты под диктовку мамы, делал письменные упражнения по русскому языку. Выполнил буквально все упражнения из учебника. Это дало свои результаты. В седьмом классе по русскому языку у меня было твёрдое хор. Появились сдвиги в лучшую сторону по другим предметам. Для этого пришлось ликвидировать пробелы за предыдущие годы путём повторного изучения учебников за 5 и 6 классы.

Когда решил поставленную задачу, изучение текущего материала пошло совсем на другом уровне. Почти всё было понятно и усваивалось лучше. Хотя и случались досадные сбои. Географию у нас преподавал директор Михневич Михаил Францевич. После одного из моих неплохих ответов у доски, он спросил: «Есть ли коммунистическая партия в Индии?». Я ответил, после некоторого раздумья: «Нет», За что оценка была снижена до хор. Отец потом смеялся надо мной: «Нужно было сказать «есть», пускай бы учитель доказывал бы тебе обратное, если бы компартии не было». Седьмой класс я окончил без посредственных оценок.

На семейном совете было решено, что я не пойду учиться в техникум, а буду оканчивать среднюю школу с последующим прицелом на институт.

Восьмой и девятый классы мало чем запомнились.

Я всё больше увлекался радиолюбительством. Собирал и разбирал радиоприёмники прямого усиления, приступил к изготовлению более сложного супергетеродинного радиоприёмника. По-прежнему был огромнейший дефицит необходимых радиодеталей. Квалифицированная помощь отсутствовала. Не было простейших измерительных приборов вольтметра, омметра, амперметра. Самодельные приборы были примитивными. В школе начало образовываться нечто похожее на  физкабинет. В школе обсуждалась даже мысль сделать меня как бы лаборантом с какой-то символической зарплатой. У меня разыгралось воображение: я сижу в кабинете, смотрю в микроскоп, провожу опыты, делаю открытия. Но всё закончилось прозаично — ничем.  

            Всевозможные эксперименты (примитивные, конечно) я проводил дома. Если бы у меня была хотя бы маленькая часть того радио и электротехнического барахла, которое сейчас валяется на даче в цоколе и дома! Тем не менее, в 1949-1950 годах, когда я учился в девятом классе, с поддержкой директора Михневича, в школе был организован радиокружок под моим руководством. Мне даже назначили мизерную зарплату, которую выдавали маме: директор опасался, что я неправильно потрачу свою зарплату. А мне было уже 17,5 лет! Но такие тогда были нравы.

В кружок, для которого в школе выделили маленькую комнатку, ходило несколько ребят. Нашей целью было сделать для школы нечто подобное радиоузлу с микрофоном, усилителем и проигрывателем пластинок.

В школе иногда разрешали устраивать вечера и танцы под строжайшим присмотром учителей: как бы чего не вышло. На этих вечерах для проигрывания пластинок использовалась паршивенькая радиола. Такие танцы, как танго, фокстрот танцевать было запрещено категорически. Можно было танцевать только бальные танцы, иногда вальс.

Мы в кружке добросовестно трудились, но отсутствие опыта, нужных радиодеталей и материалов, обрекли затею на неудачу. Единственным положительным моментом для меня было то, что в моей характеристике после окончании школы записали, что я руководил школьным радиокружком. А ещё за моё руководство радиокружком в школе я получил «Почётную грамоту» от Витебского областного комитета ДОСААФ. Эта грамота сохранилась в домашнем архиве.

В старших классах я учился активно и успешно. Предметы, по которым проводились экзамены для поступления в технический вуз, я старался изучать особенно внимательно и получать по ним только отличные оценки. Был у нас в классе ученик-отличник Борис Беккер. Он тоже увлекался радиотехникой. Но практических навыков мастерить что-либо у него было маловато. По крайней мере, меньше, чем у меня. Но учился он лучше меня. По русскому и белорусскому языкам был на голову выше меня. В 6 и 7 классах он сидел сзади меня и во время диктантов по рус. и бел. языкам ручкой толкал меня в спину в те моменты, когда нужно было ставить знаки препинания в фразах, произносимых учителем. В 8, 9 и 10 классах мы больше писали изложения и сочинения, т. ч. мне приходилось полагаться только на свои силы. Мы с ним были в приятельских отношениях и, в конце концов, выбрали один вуз для поступления. Это был Московский энергетический институт, факультет «радиотехника».

Чтобы легче было писать сочинения и отражать в них моменты, которые подчёркивал преподаватель, я начал во время урока кратко конспектировать слова учителя. Составлял как бы план из вопросов с краткой их расшифровкой. Эта потребность родилась у меня стихийно. Никто в классе этим не занимался. Сидели, слушали, зевали, или почитывали книги под партой. Этот метод конспектирования, составления плана, по которому можно было последовательно, сжато и чётко изложить мысль, сыграл колоссальную роль как для успешного окончания школы, так и для успешной учёбы в институте. На экзаменах я никогда не писал текст ответа на бумаге. Я составлял план ответа, иногда с 2-3 словами пояснения пунктов плана. Во время подготовки ответа по билету, продумывал ответ, руководствуясь планом. Этот метод действовал на экзаменаторов магически (в большинстве случаев). Ответ получался кратким и чётким. Иногда меня прерывали, показывая этим достаточность ответа. Были случаи (это уже в институте), когда преподаватель ещё до моего ответа, брал план, смотрел его и тянулся к зачётке.  

Уже в зрелые годы, на работе, когда приходилось выступать на собраниях, я никогда не читал по бумажке, но у меня всегда был план выступления, учитывающий, что я хочу сказать и в какой последовательности. Выступления мои были  обычно резкими, критическими (далеко не всегда удачными, т. к. последствия критики я позже ощущал на себе). Но с начала моего выступления частенько в аудитории, зале смолкал шум, разговоры, внимание слушателей повышалось: что там ещё Карп скажет? Были и провалы в выступлениях. Но об этом, если успею, позже.

10-й класс, экзамены и… 

Институт связи. Москва  В…
Смерть Сталина В начале…
 Производственные практики…
  Распределение Ещё перед…
(Конец первой и второй тетради)
воспоминания,карп вадим,орша,оккупация,первый залп "катюши",партизаны,заслонов Как это было
  • ArhiKarp, 21.12.2011 14:35 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 27.12.2011 21:55 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 03.01.2012 17:41 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 08.01.2012 19:32 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 15.01.2012 21:02 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 26.01.2012 15:42 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 07.02.2012 16:35 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 19.02.2012 23:37 Комментарий удален автором блога.
  • ArhiKarp, 21.02.2012 00:44 Комментарий удален автором блога.
Ответить автору поста
ArhiKarp
357 постов
Последние комментарии
function li_counter() {var liCounter = new Image(1,1);liCounter.src = '//counter.yadro.ru/hit;bloger?t44.6;r'+((typeof(screen)=='undefined')?'':';s'+screen.width+'*'+screen.height+'*'+(screen.colorDepth?screen.colorDepth:screen.pixelDepth))+';u'+escape(document.URL)+';'+Math.random();}